Живые, молитесь за нас! Репрессии священнослужителей Прикамья в 1937 г.

Петров Р.П.

Заведующий историческим отделом МАУК БИХМ

«Тридцать седьмой» сокрушительно ударил по православным епархиям, благочиниям и общинам. Не было ни одной земли и веси, которая бы не осиротела священнослужителями, которая бы сохранила в действии все церкви. Массовые расправы были учинены без всякого уважения и милосердия к людям. В агонии зашлись многие верующие. Но прежде трагического рассказа о судьбах священнослужителей Ворошиловского района в 1937 г. следует понять, как начался Большой террор и какие цели преследовали с его помощью коммунистическая партия и НКВД СССР.

2 июля 1937 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «об антисоветских элементах». Н.И. Ежов, нарком внутренних дел, подготовил согласно постановлению приказ №00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов». В «антисоветские элементы» были вписаны все бывшие политические конкуренты большевиков (меньшевики, эсеры, монархисты), бывшие царские чиновники, офицеры и специалисты царской и белой армии, кулаки, старые интеллигенты, церковники, сектанты, националисты и «прочие». Всех их можно было характеризовать как «бывших людей», выброшенных на обочину общества со времён Октябрьской революции. По мнению советских органов и силовых структур это была серьёзная сила, которая при должной организации могла составить «пятую колонну», разорвав страну изнутри при натиске внешних вражеских сил. Власть держащих годами мучили призраки новой Гражданской войны, крестьянских бунтов, сепаратистского движения, иностранной интервенции. Страхи ожили с началом событий в Испании, где на молодую республику консолидировано выдвинулись все правые силы общества. Ликвидировать «опасность» советского восстания нужно было быстро и чётко. В каждом субъекте СССР были введены особые «тройки» НКВД для оперативного рассмотрения дел обвиняемых, арестовывать предполагалось тысячи людей.

Свердловское[1] УНКВД получило лимит в 10 тыс. человек, из которых предполагалось подвести под высшую меру наказания 4 тысячи, а 6 тысяч отправить на 8-10 лет в исправительно-трудовые лагеря. Задание уральские чекисты перевыполнили: 1 октября 1937 г. начальник УНКВД по Свердловской области Д.М. Дмитриев телеграфировал в Москву: «после начала операции по первой категории арестовано 6773 человека, расстреляно 4235 человек». Имеются сведения о том, что только в Пермском Прикамье с августа 1937 г. по ноябрь 1938 г. было арестовано более 8 тыс. человек, из них более 5 тыс. расстреляно.

Невиданные ранее планы по арестам и обвинительным заключениям обескуражили следователей Ворошиловского РО НКВД. Даже в августе 1937 г. многие из них продолжали действовать согласно Уголовно-процессуальному кодексу, в рамках устоявшейся следственной работы. Оперуполномоченные собирали улики на арестованных, несколько раз допрашивали каждого обвиняемого и свидетелей, старались анализировать полученные сведения, устраивали очные ставки. Подобная «волокита» злила свердловское начальство и приносила мало пользы: реальных доказательств на «врагов народа» не находилось, обвиняемые протестовали и запирались, свидетели правдиво рассказывали о хороших, в сущности, людях. Как же выполнить план? Где добыть в прикамской глуши террористов, диверсантов, шпионов и предателей, чтобы «предотвратить мятеж» и выполнить лимит по «расстрельным статьям»? Конечно же, выдумать бунтовщиков, выдав ложь за правду.

В сентябре-октябре 1937 г. из Свердловска в Березники прибыла «ответственная бригада сотрудников» во главе с начальником Я.Ш. Дашевским. Знатные чекисты научили местных оперативников методам «упрощённого следствия». Сбор улик, выводы экспертов, опрос свидетелей, работа с показаниями были признаны замедляющей работу органов «чепухой». Следователю отныне вменялось лишь получение признания арестованного о причастности к незаконной деятельности. Доставалось это признание любыми методами, от лжи и угроз семье арестованного до избиений и холодного карцера. В разбирательствах 1950-х гг. эти антигуманные меры были обозначены «неприемлемыми методами работы». С их помощью следователи добивались того, чтобы человек, отлучённый от дома и семьи, брошенный в Соликамскую тюрьму, ставил свою подпись под самооговором, допросом, «добросердечным признанием».

В архивно-следственных делах 1937 г. сохранился только призрак правды, человек в них навечно скрыт за фальсификацией. Для того чтобы подвести сотни людей к плахе, нужен был конвейер по составлению дел, и их стали фабриковать в промышленном масштабе по образцам протоколов и заявлений. Клише любезно предоставили свердловские чекисты. Они же принудили подчинённых к прямому подлогу. В угоду следствию изменялись даже анкеты арестованных: русские превращались в немцев или поляков, чтобы лучше был виден след иностранных разведок, выходцы из крестьянских и рабочих семей становились потомственными служащими, церковниками, казаками, чтобы лучше показать на их примере «оскал правых монархистов». Следователи сами сочиняли допросы, причём в обязательном порядке включали в них поджоги, взрывы, террористические акты; воровство, драки и пьянство, наоборот, никого не интересовали из-за скромного наказания за них. Несогласных с «липой» следователей самих арестовывали и проводили через жернова следствия и суда как «врагов народа».

Бывший оперуполномоченный «В» показал на допросе от 29 ноября 1957 г. «Мои протоколы допросов за 1937 г. НЕ СООТВЕТСВУЮТ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ. Протоколы, как правило, составлялись самими оперработниками, корректировались руководителями следственных групп, печатались на машинке и давались на подпись арестованным. Показания никем НЕ ПРОВЕРЯЛИСЬ и для «закрепления враждебной деятельности» арестованному вменялась в вину какая-нибудь вредительская деятельность. Дела арестованных ПО УКАЗАНИЮ руководства Свердловского УНКВД и начальства РО НКВД объединяли в групповые дела как участников «повстанческо-диверсионной организации», хотя материалов об этом у следователей НЕ БЫЛО. У нас НЕ ИМЕЛОСЬ никаких материалов о враждебной деятельности арестованных. Показания об их антисоветской деятельности и других враждебных действиях нами НЕ ПРОВЕРЯЛИСЬ и начальник РО НКВД нам эту проверку ДЕЛАТЬ ЗАПРЕЩАЛ. Ни одно дело не заканчивалось одним работником, мы НЕ МОГЛИ анализировать материалы дела, кроме того работники попросту НЕ ИМЕЛИ ВРЕМЕНИ анализировать материалы дела. Арестованные содержались в Соликамской тюрьме в одном здании церкви, ИХ БЫЛО НЕСКОЛЬКО ТЫСЯЧ».

***

Среди арестованных 6 февраля 1938 г. оказался священник Лёнвенской церкви^[2] Михаил Ильич Некрасов 1882 г.р., который был прикомандирован Благочинным к обновленческому приходу совсем недавно, 7 июня 1937 г., и прибыл от церкви Нижне-Сергинского завода. Дома, в Лёнве на ул. К.Либкнехта, 89, его остались ждать жена Марианна и дочь. Будучи выходцем из семьи рабочих, Михаил Ильич ещё до революции сумел окончить духовную семинарию, и многие годы нёс крест священника, не отрекшись от него ни в годы Гражданской войны, ни во время советского наступления на церковь. Органы припомнили, что в 1919-1923 гг. Михаил Ильич был мобилизован белогвардейцами как священник в военный госпиталь, где молился с ранеными и соборовал умирающих православных солдат и офицеров.

Дело Михаила Ильича занимает свыше ста листов, но не потому, что священник держал долгие исповеди перед следователями. Допросов и признаний самого М.И. Некрасова в деле всего пара листов, ведь оно групповое, и за именем священника следуют ещё несколько имён его «последователей». По выдумке следствия Михаил Ильич вошёл в состав «повстанческого подразделения», будучи завербованным в него директором Лёнвенского сользавода М.Н. Водяных^[3], который и руководил действиями заговорщиков. Обо всём этом священник поведал в чистосердечном признании «считая бессмысленными свои запирательства перед следствием и желая искупить свою вину перед Советской властью». Казённый сухой язык и почерк, появляющийся во всём деле, выдают в документе руку бесчестного следователя. Чудовищная ложь косится ошибками: Михаил Ильич признаётся, что был привлечён к организации в 1936 г., но в это время он находился ещё в Нижне-Сергинске, ни сном, ни духом не ведая о Лёнве.

Священник подписался под тем, что завербовал в повстанческий отряд верующего портного Швейтреста с Чуртана Ивана Осиповича Коняева 1884 г.р. Кулак, с двумя классами начального образования, неожиданно вычурно сообщил при допросе: «Будучи сильно религиозным, я систематически посещал Лёнвенскую церковь, где служил Некрасов. Я неоднократно беседовал с Некрасовым, сначала о жизни и Боге, а потом мы перешли на политические темы. В одной из таких бесед Некрасов заявил, что большевики намерены закрыть нашу последнюю церковь, нам как никогда нужно организованно встретить и во что бы то ни стало отстоять эту церковь и предложил вести агитацию среди населения за сохранение церкви. С этим заданием я успешно справился». Следователь, сочинивший допрос, не придумал, как именно Иван Осипович справился с заданием, но ему хорошо были известны многолетние тяжбы православных общин о сохранении церкви. Правда, из одних мук верующих нельзя было сложить тяжёлых статей обвинения и следователь добавил в допрос И.О.Конева: «В феврале 1936 г. Некрасов сообщил мне, что в Ворошиловском районе создана большая повстанческая организация, которой руководит областной штаб, он предложил вступить в организацию и объяснил мне её задачи». На трёх страницах дела портной рассказывает о поджоге мастерской Швейтреста, который «благодаря бдительности рабочих не принёс много материального ущерба», и готовившемся поджоге складов Березниковского химкомбината, якобы его предательскую руку всюду направлял священник. Много позже разбирательства 1950-х гг. внесли предельную ясность: в первом пожаре была виновата халатность сторожа Швейтреста, а второго пожара не было вовсе.

Обратим здесь внимание на то, что ни И.О. Коняев, ни М.И. Некрасов не дали следователю имена всех своих сообщников, потому что оперативник НКВД в 1938 г. сам не знал, сколько ещё людей понадобится привлечь к групповому делу. Сколько же их всего было? Столяр Лёнвенского Горторга Григорий Васильевич Фалалеев, коми-пермяк, сын кулака; бухгалтер мясокомбината Александр Павлович Иконников, бывший старший писарь при воинском начальнике г. Соликамска; складской счетовод Березниковского химкомбината Василий Александрович Дрягин, бывший дьякон; зав. магазином №2 мясокомбината Василий Михайлович Миков, бывший кулак; столяр Березниковского химкомбината Иван Григорьевич Норин, позволивший себе участие в крестьянском выступлении Падерина против Советов и продотрядов в 1918 г. Всего 8 контрреволюционеров, виновных в своём «бывшем» статусе. На перечисленных людей у следствия не было конкретных улик, не было конкретных свидетельств, не было конкретного описания контрреволюционной деятельности. Зато у следствия были их подписи под самооговорами и допросами, и этого хватило для обвинительного заключения. Расстреляли всех, 10 марта 1938 г. не стало в живых и священника Михаила Ильича Некрасова, всё его имущество было конфисковано в пользу государства.

***

9 сентября 1937 г. был задержан священник Ощепковской церкви^[4] Василий Александрович Троицкий 1876 г.р. Сын дьякона, окончивший класс Пермской духовной семинарии, много лет направлял паству села Ощепково и окрестных деревень. Его жене Елизавете Александровне оперативники оставили все нажитые семейные ценности: семейный дом с погребом и баней, два стула, два стола и козу трёх лет. Изъяли и приобщили к делу сберегательную книжку, облигации, 316 серебряных рублей сбережённых на приданое дочерям, альбом с фотографиями.

Священник в тюрьме стойко сопротивлялся оговорам, дрогнув только после угроз большой семье. 10 ноября 1937 г. он подписал признание, что являлся «активным участником контрреволюционной повстанческой организации церковников», что создал в Ощепково повстанческую группу. Следователи записали в допрос В.А.Троицкого, что в мае 1936 г. священника для произведения в сан протоиерея вызывал в Свердловск временно управляющий Свердловской и Пермской епархией епископ Пётр Савельев^[5]. Ощепковский священник «повинился», что его завербовал для антисоветской работы сам Владыка. Чекистам хватило наглости сочинить за епископа его антисоветские речи: «Советская власть нас, высших духовных служителей, зажала в тиски, не даёт нам широко развернуть службу. С каждым днём церквей становится всё меньше. Вы, священники, оказываетесь за бортом жизни. Теперь нас не считают за людей, на каждом шагу презирают и ненавидят».

Будто бы скорбью и сокрушениями завоевал руководитель православной церкви Урала расположение В.А. Троицкого, чтобы подначить к бунту. Будто бы не для родных детей берёг царское серебро скромный сельский священник, но для вооружённого восстания. Не спал ночами, вербовал злоумышленников в свою сотню и ждал несуществующего сигнала к началу контрреволюционного мятежа. Но от всей кровожадной сотни следователи только и смогли измыслить ближайший церковный актив. В тюрьму отправили псаломщика Валентина Ивановича Пономарёва^[6], да истово верующих прихожан Алексея Михайловича Падерина из дер. Овинновой, Якова Прохоровича Малинина из дер. Берёзовой, Якова Ивановича Попкова из дер. Мыслы, Афанасия Дмитриевича Малышева. Колхозникам повезло, разбирательства с ними затянулись и в 1938 г. их дела были прекращены «за отсутствием состава преступления». Псаломщика успели расстрелять. Чтобы «вскрыть сеть воинствующих церковников», в допрос В.А. Троицкому записали, что он не один руководит в Верхнекамье церковными сотнями бандитов: «по Ворошиловскому району работу ведёт Кожевников, набирает в свой отряд 150 человек, ещё Сорокин из Касиба, Лобовиков^[7] в Кудымкорском районе».

Оперативников НКВД нисколько не озаботило отсутствие оружия у повстанцев, так как, по их мысли оружием православных должен был снабдить «городской штаб восстания». При этом запасов винтовок не нашли и у светских «главарей восстания» из Березников, даже у опальных милиционеров и сотрудников ОСОАВИАХИМа. К их делам были приобщены буклеты по военному делу, табельные и наградные револьверы с пистолетами, берданки сторожей, но ни одного схрона с оружием, боеприпасами и взрывчаткой обнаружено не было, никто не искал того, чего не было. Не было оружия и у Василия Александровича Троицкого, его продержали в Соликамской тюрьме до 1938 г., чтобы, наконец, приговорить к 10 годам заключения, исключив высшую меру ввиду «чистосердечного признания» и почтенного возраста.

***

8 ноября 1937 г. был арестован священник Орлинской церкви^[8] Владимир Аркадьевич Кожевников 1872 г.р. Сын священника, выпускник Пермской духовной семинарии был арестован как предводитель повстанческого отряда церковников Ворошиловского района. При обыске органы изъяли как вещественные доказательства: четыре серебряных креста Кожевникова, один с цепью, 8 штук церковных книг. Жене и дочери оставили дом по ул. Ленина, 61, с погребом и все нажитые ценности: самовар никелированный, четыре пары валенок, пару шуб и тулуп. У сторожа и казначея Орлинской церкви Анастасии Александровны Козловой нашли церковные печати, две сотни свечей и 28 религиозных книг, старых медных монет 46 штук – царской чеканки копейки и полушки ещё бросали в кружку незадачливые прихожане, в размен монеты давно не шли, но женщина ввиду бережливости копила их для будущих дел. Монетки с имперскими регалиями действительно очень пригодились для дела НКВД.

Как и в случае с В.А. Троицким, Владимир Аркадьевич несколько месяцев стойко переносил заключение в Соликамской тюрьме, но, не выдержав «методов следствия», подписал липовый допрос. В нём вновь возник епископ Пётр Савельев, который, не изменяя речей, пригласил орлинского священника к восстанию. Для контрреволюционной и подрывной работы Владимир Аркадьевич за несколько месяцев 1937 г. сумел завербовать только церковный актив: ближайшую помощницу А.А. Козлову^[9] да трёх верующих из прихода: медфельдшера Орлинского сплавного рейда И.П. Гуляева^[10], лесосплавщика Н.И. Сыкулева^[11], сапожника Орлинской мастерской имени 15 лет Октября К.А. Стародумова^[12].

Чтобы демонизировать священника А.А. Козловой записали в допрос вымышленные речи В.А.Кожевникова: «Плоха наша жизнь при Советской власти, вспомни Анастасия, как мы служители церкви жили раньше, в каком почёте были монахи и монашки, а что теперь. Монастыри закрыли, церкви закрывают, прихожане уменьшаются с каждым днём, монашки ходят по миру с котомкой за плечами. Ох, разве это жизнь - это ад. Но ничего, немного осталось времени разбойничать антихристам, уже приближается гибель. Скоро Бог пошлёт войну и антихристы будут низвергнуты. Вот тогда мы хорошо заживём. Но для ускорения гибели большевизма, мы должны не спать, а подготовлять эту гибель». Без мстительных речей предводитель восстания церковников в районе выглядел крайне неубедительно, а проверять антисоветскую агитацию всё равно никто бы не стал. Никто не стал проверять и «диверсионно-вредительскую работу церковников на предприятиях», её попросту не было, равно как и антисоветской агитации среди орлинцев. Всех, кто фигурировал в деле, отправили в лагеря или приговорили к высшей мере наказания. Владимира Аркадьевича Кожевникова расстреляли спустя неделю после ареста. Поразительная спешка диктовалась отчётным периодом органов НКВД, чекистам нужно было успеть закрыть человеческими жизнями лимиты, высланные из Свердловска.

Честный священник не стал оговаривать своих братьев по вере, но его твёрдость обошли, записав «знаю со слов Кожевникова» в допрос А.А. Козловой. Обезумевшая от горя женщина подписалась, что отец Владимир доверил ей сведения о повстанческих группах под руководством иеромонаха Гурия Кулезнева^[13] в Соликамске и благочинного Лузянина в Дедюхино.

***

13 сентября 1937 г. был арестован священник Лёнвенской церкви Василий Виссарионович Афанасьев 1882 г.р., уроженец Сталинградского края, происходивший из казачьего рода. В Лёнвенской церкви он был настоятелем с 18 января 1928 г. по 20 июня 1937 г., как раз ему на смену прибыл Михаил Ильич Некрасов. Отца Василия сместила Культовая комиссия Ворошиловского районного исполкома по ходатайствам от самого церковного совета.

Василий Виссарионович славился своим тяжёлым характером. Воспитанный в большой патриархальной семье он не мог свыкнуться с двоевластием в обновленческой церкви, где священник должен был постоянно оглядываться на мнение церковного совета и приходского собрания – «пастырь ведёт своих овец, а не наоборот». Тяжёлое и несправедливое к церкви время обнажило тягу отца к единоначалию, в ноябре 1936 г. он самостоятельно переизбрал церковный совет и его исполнительный орган, а в предрождественские дни разогнал любителей пения без объяснения причин. Церковный совет ответил недовольством, сомнениями и слухами, испросив весной 1937 г. разрешения снять священника и «дать указание от советской власти как в дальнейшем лучше и законно вести дело, возложенное на нас общим церковным собранием».

Воззвания к легитимности здесь больше похожи на заверения в покорности, однако в 1930-е гг. только смиренные и кроткие православные общины могли надеяться на сохранение при них действующих церквей. Памятен был пример неспокойной «тихоновской общины» Зырянской церкви^[14], которую возглавлял седой священник Василий Сергеевич Жигульский. Подходившую к расположению строящегося калийного комбината церковь одолевали ходатайствами рабочие и комсомольцы, но богоборческие кампании 1929, 1930, 1931 и даже 1932 г. оказались бесплодными – монолит веры держался, покуда за крестом священника стояли истинно верующие люди. Непримиримый Василий Сергеевич сделал целью своей жизни сохранение старинной церкви, но в 1933 г. его самого сломали следственным делом, вывернув напоказ скудные церковные бюджеты, обвинив в срыве колхозных работ и антисоветской агитации. Народный суд, устроенный в назидание всем верующим в Зырянском клубе, облил священника ложью, приговорил к 7 годам лишения свободы и лишил всего имущества. Очень скоро отца отпустили по старости, ведь главная цель показательного процесса была выполнена – Зырянская церковь закрылась без своего главного подвижника.

Для Василия Виссарионовича Афанасьева устраивать народный суд никто не собирался, те времена давно прошли. Однако ему повезло, он был арестован Городским отделом РК милиции, которому материалы церковного совета передала Культовая комиссия. Милиционеры занялись обычным, а не ускоренным следствием. Вы перепродавали свечи по два раза верующим? – Нет, свечи, приносимые за исповедь верующими как личное вознаграждение за требу сдавались обратно старосте церкви. Священник весь сентябрь 1937 г. отвечал, не на народные ли средства он купил своей семье дом, не спекулировал ли он на церковных таинствах, откуда брал елейное масло для обрядов. Добросовестные милиционеры даже вызвали соседку, чтобы она показала, что «поп нанимал домработницу за 15 руб.» в помощь жене на летние месяцы. Однако статьи 74 и 169 УК выбранные от милиции для отца Василия, не устроили начальство РО НКВД, слишком уж мягкие они были, не под существующие лимиты. В октябре 1937 г. в деле В.В. Афанасьева появилась статья 58 п.10, «антисоветская агитация», а к ней 25 октября 1937 г. подпись арестанта под самооговором: «Я, Афанасьев, находясь в заключении в арестном помещении Ворошиловского РО НКВД проводил среди заключённых агитацию, направленную на дискредитацию советской власти и распространял клевету на руководителей Советского правительства. Я среди заключённых говорил: «Советское правительство производит усиленные аресты, потому, что ему нужна дешёвая рабочая сила на строительство "КамГЭС" и Обухинской плотины»... Я также утверждал, что «органы НКВД производят аресты невинных людей для того чтобы их арестовать, они занимаются подслушиванием у окон жилых домов, а наутро производят аресты».

Арестное помещение РО НКВД, которое упоминается в деле, имело при всей своей скученности одну пустую комнату со столом, бумагой и карандашом, чтобы всякий арестант мог изобличить себя признанием или, что происходило чаще, чтобы сокамерники изобличали друг друга доносами. Обе сентенции В.В. Афанасьева про КамГЭС и про аресты невинных людей сотрудники НКВД взяли из доносов, причём не анонимных, а самых что ни на есть именных – люди за решёткой выторговывали такими себе свободу, не понимая тщетности подобных сделок в 1937 г. Никто из живущих ныне не поручится за правду в наскоро заполненных клочках бумаги, такие показания с успехом могли выдумать. Непроверенных слов хватило для обвинения, но и тут многотрудный путь пастыря не закончился.

«Антисоветская деятельность» В.В. Афанасьева скоро трансформировалась в пресловутое «руководство повстанческой организацией». Удивительная метаморфоза видна в выписке из протокола заседания тройки при УНКВД по Свердловской области от 5 ноября 1937 г.: «Афанасьев обвиняется в том, что являлся руководящим участником контрреволюционной повстанческой организации, ставившей своей целью свержение Советской власти путём вооруженного восстания. Использовал церковную трибуну для махровой контрреволюционной пропаганды. Открыто призывал население к вооружённой борьбе». Когда же Лёнвенский священник успел встать во главу мятежников, если об этом злодеянии не упоминает даже его обвинительное заключение от сотрудника РО НКВД? Он стал таковым в справке специально составленной для тройки. Дело в том, что тройки 1937 г. вершили ускоренный суд, расходуя на обвиняемого человека 5-7 минут. Судьи не изучали следственных дел, но в порядке очереди быстро знакомились со справками на обвиняемых, в которые записывался только результат следственных дел. Часто следственные дела расходились в выводах со справками, как и в случае со священником В.В. Афанасьевым. По выводам следствия служитель мог претендовать на 10 лет заключения, тогда как от начальства РО НКВД требовались расстрельные обвинения. Составитель справки солгал, понимая, что никто в Свердловске даже и не подумает перечитывать дело и убедиться в обратном. Убеждаться действительно никто не стал, 14 ноября 1937 г. священника расстреляли. Родственникам настоятеля в 1955 г. сообщили о том, что Василий Виссарионович «был осуждён на 10 лет ИТЛ и находясь в заключении 22 июня 1942 г. умер от упадка сердечной деятельности», явить страшную правду запретила специальная директива КГБ СССР №108сс от 24 августа 1955 г.

***

Ещё до кампании по великой чистке 30 апреля 1937 г. был арестован Александр Иванович Словцов 1871 г.р., священнослужитель Городищенской церкви^[15]. При личном обыске уроженец г. Верхотурье, выпускник Пермской духовной семинарии представил все, что было в карманах: паспорт, три листа переписки и карманный блокнот. В скромном доме сельского священника следователи «ничего не обнаружили» - ни улик, ни ценностей, только жену священника Агнию Константиновну и дочь Антонину.

Поводом для ареста А.И. Словцова стала жалоба председателя церковного совета Василия Павловича Мельникова. Настороженный верующий письменно попросил Благочинного И.М. Лузянина о смещении настоятеля церкви, мотивировав своё желание тем, что «отец Александр использует в проповедях имена вождей советского правительства и коммунистической партии». Откровенный донос, впрочем, не сопровождали порочащие благородного старца сведения, разве что приметы его почтенного возраста: «забывчив, болеет часто». В жалобе Мельникова усматривается не столько атака на священника, сколько усердие по сохранению общины и церкви, ведь новые времена принесли негласные табу и незримых блюстителей этого нового порядка – «секретных сотрудников», информантов НКВД. Прилюдно упоминать всуе пророков и держателей советской республики Ленина и Сталина было нельзя ни в одной другой речи, кроме хвалебной. Священник, напротив, не пел гимнов апологетам, хотя и не ругал их, будучи в своём уме. В одной из проповедей его даже угораздило поставить в одном предложении Всесоюзную общую перепись населения и Рождество Христово. Невинные и даже смешные по нынешним временам речи следователи 1937 г. принялись разбирать со всей серьёзностью, раздувая едва заметные искры антипатии в пламя масштабной антисоветской деятельности.

В мае 1937 г. дело священника пополнилось выводом «неоднократно с амвона церкви вёл публичную контрреволюционную агитацию, направленную на дискредитацию вождя коммунистической партии (И.В.Сталина) и колхозного строительства, а также распространял провокационные слухи о скорой гибели советской власти». Для подтверждения обвинительного клише следователи неоднократно пытались вывести А.И. Словцова на самооговор, но арестант упорствовал: «виновным себя не признаю». Твёрдость священника определила его незавидную судьбу, за парой месяцев бойкота наступил ужасный июль 1937 г., РО НКВД получило неограниченную свободу действий. Документы в деле исказились чудовищным вымыслом. В допрос близкого друга отца Александра священника Антонина Ивановича Бухрякова^[16] из Соликамска было внесено «Помню, что Словцов заметил, что он как священник считает своим долгом вести антисоветскую пропаганду, т.к. кроме него никто в религиозном духе население не воспитывает». Речь здесь изначально шла о проповедях, о том, что никто кроме А.И. Словцова на многие километры окрест давно не читает проповедей православным, однако смысл сказанного был извращён для придания основания обвинению. В допросе Мельникова не было приведено никаких конкретных примеров антисоветской агитации отца Александра, что впрочем, не помешало вписать: «Словцов не смущался и не считался с мнением народа, который поднимал на проповедях шум, опасался за закрытие церкви по мотивам контрреволюционной деятельности». Никакого шума на проповедях не было, как и противостояния прихожан-колхозников со своим пастырем. Никто из верующих кроме Мельникова показаний следствию вообще не давал и слова его не подтверждал. Но ни одному оперативнику не пришло на ум проверить, что говорил священник в проповедях на самом деле, его правда оказалась никому не нужна; 29 августа 1937 г. он был расстрелян.

***

22 апреля 1937 г. были арестованы Александр Александрович Пастухов 1883 г.р. и Михаил Иванович Кукшинов 1909 г.р., усольчане, служители Александровской церкви^[17]. Формально причиной для ареста послужило то, что «в помещениях, занимаемых гражданами хранится различная литература контрреволюционного содержания и другие материалы, подтверждающие контрреволюционную деятельность». Из всех улик у священника А.А. Пастухова нашли паспорт, метрическую выпись, разную переписку на 28 листах. У дьякона М.И. Кукшинова изъяли две фотокарточки, переписку на 25 листах и «изрезанный портрет тов. Сталина на пяти листах». Ни один лист изъятой переписки не подшит к делу – ничего контрреволюционного в бумагах следователи найти так и не смогли.

Церковь при Александровском заводе, где служили оба усольчанина, закрыли по решению ВЦИК ещё 1 апреля 1937 г. У бывшего председателя церковного совета Марии Александровны Лыхиной даже нашлось ходатайство в Свердловский облисполком об её открытии, что красноречиво говорило о решимости местной православной общины исправить бедственное положение дел. Об активности верующих в г. Александровске свидетельствовало то, что в течение 1936 г. в церкви венчалось 20 юношей и девушек, было крещено 1211 детей; церковный причт отмечал молебнами все престольные праздники и служил на квартирах и в домах прихожан. Отец Александр слыл в народе «академиком», т.к. ещё до революции успел окончить Казанскую духовную академию, а молодой дьяк Кукшинов, хоть и был самоучкой с корявым размашистым почерком, но прекрасно пел и усидчиво, «на память» постигал священные тексты. Грозы богоборческих кампаний миновали церковь стороной, пролетарский город, казалось, научился мирно сосуществовать с церковью, однако в конце 1936 г. всякое спокойствие исчезло.

Никто сейчас не поверит в причину начавшейся в Александровске бури. Она крылась в свадебном обряде. Праздник этот был крайне необычен и очень смел, ведь молодые были из двух враждующих классов общества. 25 октября 1936 г. венчался дьяк М.И. Кукшинов и комсомолка Т.И. Механошина. Юная Тамара 19 лет ещё в марте 1936 г. числилась кандидатом в ВЛКСМ, вела активную общественную деятельность, работала воспитателем в детском саду, принимала активное участие в работе местного клуба самодеятельности и играла в драмкружке.

Молодые впервые встретились у верующей матери Тамары, которая пела в церковном хоре и устраивала домашние репетиции. В марте 1936 г. дьякон попросил церковную старосту М.А. Лыхину засватать понравившуюся девицу. Она призвала на помощь церковного сторожа, родную тётку Тамары Анну Механошину. Сватовство происходило по старому обычаю, с несколькими визитами, взаимным угощением и положенной четвертью вина. Благодетельницы на два голоса расхваливали достоинства молодого дьякона, будущий жених сам присутствовал на обязательных встречах с зазнобой. Родители быстро дали согласие на свадьбу, их несчастную дочь уже несколько лет преследовали отвратительные слухи, с которыми могла покончить только достойная жизнь замужней матроны. Здесь в истории мелькнула тень второй девушки, вздыхавшей по дьякону. Евдокия Андреевна Осинникова, частая посетительница церкви решила отравить жизнь конкурентке и анонимно донесла в детский сад о частых встречах молодой воспитательницы с дьяконом. Начальство детского учреждения отреагировало молниеносно, уволив Тамару Ивановну одним днём.

Безработная девушка стала часто жаловать в Александровскую церковь. В первый день после Пасхи 11 апреля 1936 г. она исповедовалась и прилюдно причастилась, с этого времени началась её новая жизнь. За весну и лето 1936 г. Тамара стала активным членом приходского собрания, не пропускала ни одной воскресной службы, помогала в кружечном сборе для причта и в разных церковных надобностях.

Свадьбу с венчанием назначили на осень, на октябрь. К алтарю Тамару подвела тётка Анна Механошина, которая когда-то научила молодую «как Богу молиться», а отец Александр вызвался быть посаженным отцом невесты. Народу посмотреть на дивное венчание пришло много, всё благодаря расклеенным по городу объявлениям: «Сегодня венчается дьякон при полном свете, при участии хора певчих. Дарит невесте платье шёлковое, по 40 рублей / метр». Кроме наряда невесте досталась от церковного совета шёлковая шаль. После венчания и официальной росписи в ЗАГСе начался пир: «гуляли три дня, танцевали, из заводского клуба принесли гармонь, играл на ней Полушкин, баянист клуба».

Совета и любви, однако, у пары не сложилось. Молодой дьяк после свадьбы забросил супругу, подолгу отсутствовал, выезжал в командировки, часто его видели в обществе Евдокии Осинниковой. Тамара оставалась дома со свекровью, терпела от неё ругань и многочисленные претензии. Женщина по старорежимным порядкам заставляла бывшую комсомолку падать в ноги возвратившемуся мужу, выгоняла из дома за плач и неумелость в быту. 3 марта 1937 г. ЗАГС Александровского поселкового совета зафиксировал расторжение брака Кукшиновых на основании заявления самого Михаила Степановича; с ошибками дьякон записал: «Настояще прошу дать мне развод с женой Тамарой. Причина – неувязка в жизни».

Всякому свидетелю этой истории, пронёсшейся невероятными слухами по всему Александровску, было ясно: вся романтика здесь разбилась о житейские скалы. Однако за окном был 1937 г., и на вопрос вездесущих газетчиков «когда попы перестанут издеваться над комсомолкой и кто это допустил?» ответили уже органы НКВД. Когда скандал поднялся до уровня Свердловска и «Уральский рабочий» заинтересовался «падением комсомолки в объятия чёрного воинства», следователи уже вовсю работали с арестованными служителями. К делу были привлечены и церковная староста Лыхина^[18] и сторож Механошина^[19] и второй священник церкви Колмогоров^[20]. Допрашивались члены церковного совета, соседи и родственники обвиняемых.

За пару месяцев следствия обвинения мутировали до контрреволюционной деятельности. Горе-жених Кукшинов подписался под тем, что он с церковниками был нацелен на наибольший охват и вовлечение в сферу религиозной деятельности александровской молодёжи. Тамара была первой целью в списке, но далеко не последней. Кроме красных девиц, было решено привлекать в церковь рабочую молодёжь через хоровые кружки, церковники посягнули даже на пионеров. Помимо охоты за юностью, православная церковь будто бы изготовилась выдвинуть своих верующих кандидатов на выборах в Верховный Совет СССР, чему служители в Александровске были рады и готовили всю свою паству голосовать за них, а не за коммунистов. Что это были за кандидаты – загадка, которую следователи оставили без решения, у них было много другой сочинительской работы. Например, А.А. Пастухов подписался под словами о том, что его друзья и коллеги организовали при церкви контрреволюционную группировку, члены которой систематически антисоветски высказывались, всячески восхваляли и идеализировали капиталистический строй. Якобы в один из тёмных январских вечеров священник Колмогоров позволил себе сомнение: «В газетах и радиопередачах об успехах в Испании республиканских войск сообщают только ложь, пишут, что мятежники терпят поражения, а на самом деле всё наоборот». Всё действительно было наоборот, но говорить плохо о центральных рупорах печати было нельзя, «Правда» не могла врать!

Неудавшаяся комсомолка Тамара Ивановна Механошина повинилась перед товарищами в местной газете «Уральская кочегарка», также поступила и её мать. Силовики отпустили пострадавших, взяв с них подписи под протоколами допросов. «Церковную банду» расстреляли. К вящей горести Евдокии Осинниковой, 19 августа 1937 г. был убит М.И. Кукшинов, вместе с ним перед Богом предстал и Александр Александрович Пастухов. За физическим уничтожением причта последовало закрытие Александровский церкви «по многократным просьбам рабочих».

***

Прошедший смерчем 1937 г. унёс жизни многих служителей, обескровил Пермскую епархию. Пострадали даже те, кто давно сменил рясу на рабочую одежду, переквалифицировался в рабочие или колхозники. Клеймо «бывших людей» преследовало всех выпускников духовных семинарий и академий, даже школяров и самоучек. Ложью, подлогом и страхом из арестантов выбивали признание в выдуманной вине, искали несуществующие улики. Брошенные на произвол судьбы, без всякого шанса на защиту или хотя бы последнее слово божьи люди растворялись в вечности. Оставленные ими храмы брались приступом народного гнева и порицания: организованные митинги рабочих и крестьян шельмовали врагов народа, их резолюции и ходатайства становились веским основанием для закрытия церквей. Лишённые святынь и колоколов церкви прощались уже не только с пастырями, но и с приходами. Многие общины верующих сковал страх, на службы стало приходить всё меньше людей. Всё то, что было не по силам гражданским богоборческим кампаниям 1928-1934 гг., сделали массовые репрессии 1937-1938 гг.